Банька по-черному (Быль)
ДеЮрик 50+
Посвящается Году литературы в РФ (2015) и 98-ой годовщине ВОСР (07.11.1917 - 07.11.2015)
Эпиграф:
Народ разорвал оковы царьи,
Россия в буре, Россия в грозе, -
Читал Владимир Ильич в Швейцарии,
Дрожа, волнуясь над кипой газет.
В.В. Маяковский, «В.И.Ленин»
Банька по-черному.
(из тематического цикла «О главном»)
Часть первая. Продналог.
Это правдивая история!
Описанные события произошли осенью 1921 года в/во Псковской губернии. По просьбе выживших все имена изменены. В память о погибших все события изложены максимально аутентично (подлинно).
-------------------------------------------
Топили с полудня. Поленья из сарая тянули. Много натаскали, с заделом. Топили долго, часа три, если не больше. Пока топили – потели обильно. Пот обильный рукавом вытирали, щетину двухнедельную почесывали. Матерились, хотя вроде и ни к чему. Двое их было и оба сильного пола. Единоверцы. В предбаннике у стены лавка, кургузый стол, на столе самогонка, огурцы мало соленые, несколько ломтиков сала, ржаные сухари, лук репчатый, соль, два граненых стакана. На полке под окном лампа керосиновая, в углу икона. Икона та ликом святым к стене развернута, чтоб не мешала. Выпивали, курили махорку, забегали в парную, поленца на корытный противень подбрасывали, воду с колодца ведрами таскали. Веники березовые в бочку с холодной водой окунули. Слыхивали давеча, что когда раскиснут в холодной, бархатнее будут в деле, после «запара». Один веник рыжеватый, видно у окна висел, солнышком подсушился. Два других - плотные, плоские, зеленые, хорошие. Только розги вязанками из бочки торчат, да березовые листочки вокруг них в студеной водице плавают. Наверху, на камнях раскаленных, четыре здоровых чугуна. Кипяток в них крутой парит, ковшики студеной водицы вмиг съедает. Каркас печной - массивный, кованый, приземистый, плотный. Не хватает жару, чтоб до красна раскалился. Да это и хорошо, красноватый-то металл рушится больно быстро. На верхнем толстенном металлическом корыте валуны средние и мелкие аккуратно выложены. Здоровая грядка, тяжелая, плотно посаженная. Вокруг каркаса большущие камни гранитные, дыры меж ними глиной карьерной заткнуты. Чтобы «петух красный» в клетке сидел, разгуляться не мог. Здоровые камни, любой жар сдюжат. Не треснут, ежели отваром плеснуть. Не стрельнут в очи шрапнелью мелкой. Короче: печь – не печь, а бочком не прилечь. Здоровые чугуны, здоровая грядка, здоровые камни, а рядом, рукой подать, еще и здоровенный ухват подбоченился. Подбоченился и ждет, чтобы чугуны с кипятком ухватить. Около него ручные меха – «поддувала». Кожа телячья морщится, подсохла малость, пожухла. У бочки с вениками завалящий топор лежит. Старый, весь в зазубринах, но оселком выведенный. Щепу кое-как колет. И кочерга – загогулина, вся скрюченная, еще постарше того топора будет. На полках осиновых в два яруса – тазы. В одном тазу мыло дегтярное и два толстых пучка мочал липовых для мытья. В другом – грубая мочалка, чтоб сажу с полков осиновых стирать, вдруг придется. Полки, и нижние и верхние, рогожкой прикрыты, и тазы тоже. Понятное дело - от копоти чертовой. В парной едкий дым с угаром. Глаза жжет, дуреешь вмиг. Створка оконца чуть приоткрыта, а про душники, что под настил осиновый выходят, никто ничего не сказал. Может и с умыслом. Легкий сквознячок в таком деле не помеха, знамо дело. Заболонь стеновая и плотный мох меж венцами – черные, толстым слоем копоти покрытые. Потолку тоже досталось, сметай – не сметай. Ну да чего уж тут. «По-черному», оно «по-черному» и есть. Во всей деревеньке ни одной бани с дымоходом. Жирно будет «по-белому», ох жирно. Ну да, ох - не ох, а все «обратный вздох». Хватило. И так целый день ходили, выбирали. Все одно - лучше нету. Так, за разговором задушевным, подъели сало. Пыхнули махрой. Вторую «литруху» откупорили. Жмотную хозяйку недобрым словом помянули. Из-за сала. Могла бы и побольше настругать, да видно рука дрогнула. Мегера, одним словом. Лапотники драные тоже хороши. Все, как один, без царя в голове. Твердолобые и жуть какие экономные. Потолок в парной низкий, давит на загривок. От настила до потолка два с полтиной аршина будет, может чуть больше. Видно тепло берегут и дрова. Убогие, привыкли все на свой аршин мерить. Поэтому и перебиваются с хлеба на воду. Надавать бы по рукам тому лентяю, что баньку эту срубил. Нынче надобно далее своего носа глядеть, шире. Времена изменились.
Новая экономическая политика. Мы им всего-то - продналог, а они, видите ли, сала пожалели. Пигмеи, нет уже на них рабочих продотрядов и комбедов. Жиреть начинают, чай забыли про продразверстку. Не лелеют голубей, что весточку добрую с десятого съезда РКП(б) принесли.
И дверь эта в парную тоже хороша. Что вдоль, что поперек - одинаковая. Верхний косяк-то - на пол аршина ниже потолка будет. Знать булыганы гранитные всей оравой затаскивали, на полусогнутых. Если такую дверь на ледяном городском катке поставить, то четыре карлика на фигурках, к валенкам привязанных, и с транспарантом «Слава РКП(б)» проедут сквозь нее в обнимку легко. Деревенщина, кулачье лапотное. Привыкли, как пращуры их, кланяться и челом бить. Специально видать такие двери и понаделали. Тренируются. Тренировка в любом деле штука не лишняя. А городские лбы умные трещат теперича почем зря, да кровушкой свежей косяки проклятые мажут. Ничего, не привыкать. Стерпим. И не такое терпели на баррикадах в Петрограде. Главное, что удалось раздобыть курева и самогону. А кровушку с копотью со лбов и в курной бане смоем. На неделе надобно еще один обоз с продналогом загрузить, да в райцентр отправить. Не забыть бы опись составить, чтоб по дороге половину не растащили и не пропили. Чтоб не подвели под монастырь нечистые на руку пролетарии из отряда сопровождения. А то загремишь в места не столь отдаленные, а может и того хуже. Сказывали, что в райцентре совсем жрать нечего - шаром покати.
Всему виной засуха страшная, невиданная, да мятежи кулацкие. Народ, мол, терпит пока, но уже волнуется. Ситуация складывается сложная, явно не до празднования 412-ой годовщины присоединения Псковской вечевой республики к Московии. Кругом плакаты «Десять обеспеченных должны прокормить одного голодного». А если голодных десять, а обеспеченный - один. Не помирать же с голоду. Из двух зол, как известно, завсегда выбирают меньшее. Съедят знать этого обеспеченного, съедят с потрохами. Про себя тоже забывать не стоит. Как только про себя забыл – пиши пропало. Недаром в Петрограде нынче любят говаривать: «Ешь – потей, работай – мерзни». Правильно это, по-революционному. А упыри деревенские и в восемьдесят лет огороду своему зарасти не дадут. Все талдычат одно и тоже: «Коль зарос огород - стоит с косою у ворот». Неучи темные, упрямые. Жадюги подколодные. Ну да бог с ними, с убогими...
Еще махры курнули, самогонки тяпнули, луком с сухарями закусили. Обнялись молча, затянули «Варшавянку». Модной она стала сразу после событий 1905 года. Еще тогда Петроград обзывали Санкт-Петербургом. Душевная, мелодичная песня и страстная, пролетарская одновременно. Кто не с нами, тот против нас. «Вихри враждебные веют над нами...»…
Еще по сто грамм опрокинули. Помянули деда старого девяностолетнего, которого по доносу в райцентр увезли. Кузьмой того деда величали. Хороший был дед, добрый. Всегда махрой угощал, не жмотничал. Кто-то «стуканул» на деда того, мол у него в огороде, у ворот, мешок золотишка припрятан. Ямы глубокие-глубокие вырыли, аж ворота дедовы завалились. Мешок с золотом искали, но так и не нашли. Увезли деда Кузьму пытать в райцентр. У комиссаров тамошних ладошки давно чешутся. Отлупцуют старика почем зря. Им любое с рук сойдет. Тем паче, что враги революции кругом. А враги те не дремлют. Оппортунистами обзываются. Бьются с ними комиссары денно и нощно, живота своего не щадя. Отволокут они для начала деда в острог, а там попробуют «отдоить» прихвостня оппортунистического. Главный комиссар, как обычно, скалиться будет. Любимая фраза у него: «Бог дал, бог и взял». Главное, чтоб дед Кузьма не начал твердить комиссарам про «соль земли русской», да про крест свой, что под рубахой на груди носит. Если только осерчают на деда комиссары, точно забьют до смерти. Ну а помрет старик, скажут, что время подошло, давно мол пора. Не каждому так щедро отмеряют. Пожил свое – хватит. Тем более дед Кузьма часто говаривал, что «отдОхнем, когда сдохнем». Вот и пущай отдыхает себе вдоволь. Намедни вроде слух из райцентра дошел, что дед, оказывается, в остроге голодовку объявил. Значит точно не жилец, скоро хоронить привезут...
Опрокинули еще по одной, второй раз деда Кузьму помянули. Уставать стали. В опорках и исподнем белье залили угли на противне корытном. Ух, как парило. Шипел металл раскаленный, жуть как шипел. На улицу противень залитый вынесли, перевернули. Дверь в парную открыли. Остужать начали. Угар выветривать, да копоть осаживать. Снова присели, рубанули огурцов...
Банька по-черному. Часть вторая. Ямские.
Вспоминали, как в конце марта девятнадцатого года встречали делегатов восьмого съезда РКП(б), которые вернулись в Петроград из Москвы. Как на следующий день пошли в бани на Ямской. Старые бани в самом центре Петрограда. Народ их очень любил и окрестил «Ямскими». Там все уже было готово. Распоряжения и приказы Петроградского Совета выполняли четко и незамедлительно. Сначала, под водочку, один делегат сиплым голосом рассказывал про борьбу с кулачеством, дружбу с середняком, строительство Революционной Красной Армии. Потом про то, как Троцкий и Бухарин пытались вставлять палки в колеса революционной телеги. Потом все дружно орали, пили водку, бегали опорожняться в общественный банный сортир и снова пили. Хорошо, что на мероприятие был выделен мешок ржаных сухарей. Занюхивали ими сначала, а потом уже сгрызали. Бабы из фабричного комитета поначалу физиономии свои воротили - водка мол паленая и сухари затхлые. Потом, все-таки, подобрели, порозовели, припухли малость. Начал их одолевать потихоньку зеленый змий-искуситель. Делегат с сиплым голосом осклабился: мол, все фабрики теперь – достояние народа и бабы фабричные, стало быть, тоже. Отбрили вмиг. Еле-еле от оплеухи увернулся. Рановато еще, не созрели пока плоды революционные, не налились соком груши мясистые, толстозадые. Председатель собрания, сильно икая, предложил закончить прения. Проголосовали, что решения восьмого съезда и намеченный им план дальнейших действий правильные, большевистские. Одобрили проводимую партией политику военного коммунизма. Осудили меньшевиков и эсеров. Постановили: отчет делегатов съезда считать руководством к действию, а собрание на этом считать закрытым. Разошлись. Революционеры в мужское, а революционерки в женское отделение. Разобрали, приготовленные загодя, тазы и веники. Тазы: из расчета один на двоих, а веники: на десять ягодиц - один тощенький. Мыло и мочалки сказано было приносить с собой. Прочитали памятку на дверях: «Буржуй, как старый хитрый лис, занес в «Ямские» сифилис. Ты, пролетарий, не забудь все кипятком ополоснуть». Ополоснули, как могли. Спины друг дружке терли. Докрасна, но не добела. Спины в веснушках, оспины кругом, да угри подкожные с жировиками. Физиономии и руки в бородавках. Папилломы гроздьями на шеях, гениталиях, подмышках. Дерматологов в Петрограде почти не осталось. Перевелись дерматологи. Испугались гниды диктатуры пролетариата, сбежали кто куда…
Один дистрофик, кажется телеграфист, трусы с портянками в тазу стирал. Видно вшей бельевых тер, выводил. Дистрофики - они все как один жуть какие упорные. Одно упорство в них и осталось. Да только без утюга справится со вшами навряд ли. За обмылками нагибались без боязни, не принято охальничать. Тем более меж своими, ранее всяк уже угнетенными. Каждый третий в помывочной – с обрезом. Уменьшительно–ласкательно их тогда «обрезками» или «обрезочками» называли. «Обрезочки» - они за правду и справедливость сами не свои. Всегда впереди. Многие, которые без обрезов, в наколках. Бывшие сидельцы «крестовые». В феврале семнадцатого, прямо с митинга у Финляндского, Мишка «Тверской», более известный как Миша-«Калина», повел вооруженную толпу к военной тюрьме и «Крестам». Народным массам не хватало вождей. «Активных» всех тогда и освободили. Которые в наколках - тоже все правильные, справедливые.
А на крейсере 1–ого ранга, почему-то, среди матросов первой и второй статьи не было ни с обрезами, ни в наколках. Не могли, стало быть, «активные» в империалистических войнах участвовать. По идейным соображениям. Пацифисты видимо. Значит так получается…
Промелькнуло все в памяти, как один миг. Как будто вчера еще ходили в воскресную школу для матросов в Кронштадте. Балтийская флотилия, флагманский крейсер 1–го ранга, боевая рубка, башни, казематы с толстой броней, батарейные палубы, минное отделение, кочегарка, «машина», медпункт, каюты и кают-компания, командирский салон, офицерский и матросский камбузы, кубрики и гальюны, прачечная с помывочной – за пять долгих лет все это стало почти родным. Кочегары первой и второй статьи мылись тогда отдельно, после матросов и унтеров. Немудрено, черти в преисподней и те - намного чище. Рабочее платье парусиновое и подштанники холщевые стирали после каждой вахты. Воду пресную экономили. Стирали не более двадцати вахт. В походе, разумеется. На двадцать первую - сжигали в топке комплектом. Кочегары, все как один, кондовые были. Могли и в океане с транспорта угольного авралом на баркасы уголек перегружать. Ежемесячное морское довольствие у них, во время походов ближних и дальних, больше даже чем у унтеров. От них, кочегаров, сначала на флоте, а потом и в армии, утвердились призывы типа: «Подбрось-ка в топку уголька» и «Давай, братишка, немножко покочегарим».
Кондукторы и боцман в любом деле первые. Остальные нижние чины после. Боцмана все страшно боялись. Две боцманских дудки было у него, как и у всех боцманов. Обе - с шариком на конце. Одна (та что поменьше) - металлическая из латуни. Другая (главная) - вершка четыре. И то, если штиль. А если волнение на море, то и больше четырех вершков становится. За эту «главную» дудку боцмана все уважали. Баталеры завсегда ему вместо одной суточной чарки водки наливали аж целых три. Да и солониной с галетами и маслицем коровьим сверх всех норм угощали, подкармливали. Про капусту квашеную и говорить не стоит. Недолюбливал боцмана лишь корабельный священник. Стоит только на пасху церковь походную корабельную украсить, осветить люстрами алтарь с иконой Святого Николая, поставить иконостас деревянный белого цвета с позолотой, также иконами и крестом украшенный, как боцман тут как тут. Провоняли, мол, ладаном всю жилую палубу. Не смогут матросы после Крестного хода заснуть нормально. Подсвечников, мол, понаставили. Свечей слишком много зажгли. Про минное отделение забыли. Лучше бы, мол, батюшка себе свечу с апилаком воткнул в одно место, жаль только - без фитиля она. А святой отец поддается на провокацию, вопит что есть мочи: «Богохульник, развратник, кочегар проклятый».
Боцман - тот молодец, сейчас в Петрограде. Руководит массами. Надо опосля с ним повидаться обязательно. Хороший мужик, правильный. Не потерялся боцман в революционном Петрограде. С такой главной дудкой волшебной не потеряешься…
Вспомнили, как пошли в «ямскую» парную. Попарились, но как-то не очень. Парная в «Ямских» не понравилась тогда. Сама парная хороша, а парок подгулял. Какой-то суррогатный, водяной, обжигающий. Проливали обыкновенным кипятком. Ни тебе пива ячменного, ни тебе кваса хлебного, ни тебе отвара стойкого березового или дубового настоянного, ни масла южного эфирного эвкалиптового.
Коммунизм, в одно слово, да еще и военный.
Не удалось напариться тогда вдоволь перед Антантой проклятой. Да еще «активный» один, с «обрезом», дополнительный вентиль паровой втихушу открывал. Многих ошпарил сукин сын. Говорили потом, что пал в бою от вражеской пули «деникинской» в конце девятнадцатого. Светлая ему память.
А тут вдруг в «Ямских» свет везде вырубился. Два года до начала активной реализации плана ГОЭЛРО оставалось. Не дотянули самую малость. Засуетились все, забегали. Кто куда. Одни за свечками, а «активные» в женское отделение ломанулись. Хорошо, что бабы ушли уже. Повезло коммунаркам фабричным, не потоптали их почем зря...
Банька по-черному. Часть третья. Альфа и Омега.
Вспоминали всё, второй литр почти «убрали» под лучок репчатый. Сухари давно закончились. Такие дела. Заползли кое-как в парную. Ужас, какая жара. Перетопили. В парной, как в доменной печи. Полчаса как дверь нараспашку, а не помогает. «Устали» совсем. Морды красные, осовелые, опухшие. Взгляд угрюмый, непонимающий. Прилетела значит все-таки из псковских лесов долгожданная птица «перепил». Молча сидели перед каменкой у открытой двери. В чем мать родила, на поленцах не колотых. Головы разбитые склонили, пот градом. Одному совсем поплохело, прямо на настил осиновый помочился. Не вставая. Осина - она все стерпит. Инфракрасом сильно физиономии подрумянило, пожгло. Коленки тоже подгорели. Бока с ягодицами в саже, будто только с пожара. Вроде отступать надо, а силы нет. Тот, которому плохо совсем, под столом в предбаннике уснул. А который покрепче - у сарая в жиже навозной завалился. Храпели сильно…
Эпилог.
Забрезжил рассвет. Пошла хозяйка посмотреть, чем банька вчерашняя закончилась. Смотри-ка, не спалили. Стоит родная. Заглянула в предбанник. Срам весь увидела. Богохульник на пузе лежит, под столом. Между ног – помидоры смуглые, папилломами обвешанные. Слюни текут, пузыри надуваются, храп лошадиный. Сразу видно - городской пролетарий. Не скобарь местный, неученый.
Собрала со стола, пошла второго искать. Второй неофит в жиже навозной у сарая притулился. Коленки поджал, видно ночью заиндевел малость. Этот хоть в подштанниках. Антихрист краснопузый.
Увидела в окне старуху-мать со свечкой в руке. Пошла домой, надо мать успокоить. Напугали вчера старую. Бранились матерно. Не ведают безбожники, что творят. Жнут ироды, где не сеяли. Таких воспитывать поздно. Воспитывать надо было раньше, пока поперек кровати помещались.
Вот такие они - альфа с омегой, против не попрешь...
07.11.2015
Допы из Инстаграм:
deyurik@photo999man
Инесса или Крупа???!!! Почему нет соответствующих разъяснений???!!!
ЛеЙНин всегда живой!
Как пела Н.К. Крупская:
- Лучше поздно, чем никогда!
Лучше поздно, чем никогда!
А Инесса Арманд подпевала:
- С Вовой - нам с тобой достались лучшие года!
Надя, с Вовой нам достались лучшие года!
photo999man@deyurik
Fanny, грехи молодости.
deyurik@photo999man
Fanny – «секси», с горбинкою на носу! У Вас - переодетый Зиновьев!
